Когда параллельные всё же пересекаются

Экранизация автобиографии Владислава Шпильмана – известного пианиста польско-еврейского происхождения, - кому-то может показаться скучной. Впрочем, отчасти так он и есть.

С наступлением второй мировой войны Владек Шпильман вместе со всеми евреями, проживающими в Польше, подвергается изгнанию в варшавское гетто, где вынужден жить, а впоследствии – выживать… Очень удачный режиссёрский и операторский ход – съёмка из окон домов, где временно скрывается Шпильман. Благодаря этому приёму у зрителя создаётся ощущение прямой причастности к происходящему на экране, поскольку «камера из окна» позволяет предельно отождествить себя с главным героем.

Кстати о герое – здесь особо не придраться. Пожалуй, это один из самых интересных в смысле режиссёрской подачи персонажей, которых я видела в кино. Интересных в своей бесцветности. Он живой, но какой-то замороженный. Зритель не попадает в сущность главного героя ни как человека, ни как пианиста, никак вообще. Зритель в Пианисте – не более чем наблюдатель. Несмотря на то, что мы сопереживаем герою, мы от него отчуждены. Подкупает, однако, то, что Шпильман изображён как реальный человек, а не кинематографический персонаж в том смысле, что сумел выжить не благодаря своим внутренним или внешним геройским качествам, не благодаря своей фантастической выносливости, гипертрофированным моральным характеристикам итд итп, а лишь благодаря случайному стечению обстоятельств, благоприятно сложившихся для него.

«Пианист» - фильм неплохой, достаточно свежий в смысле выбранного угла зрения и уже оттуда - авторского взгляда на ужасы второй мировой. Война изображена Романом Полански вполне талантливо и достоверно. Вообще, достоверности Полански не занимать, тут уж что есть, то есть. Без лишней патетики, без размусоливания деталей и пускания соплей создана зловещая иллюстрация человеческого убожества и жестокости.

По сути, весь фильм стоит смотреть (действительно - стоит) ради одной только сцены – кульминационной – когда в разрушенном доме Шпильман играет Шопена немецкому офицеру. Ну что тут скажешь – потрясающая сцена, потрясающая музыка. Где-то я слышала: «Война преходяща, а музыка – вечна». Мысль проста, но с ней не поспоришь. Так и непонятно, любовь ли к музыке спасла пианиста, или музыка здесь совершенно не причём? Да не немцу он играет, в конце концов, а самому себе! Играет, как в последний раз, играет в вечности! Именно в Вечности, а не в войне, ибо музыка – вне времени, она существует только в пространстве. И офицер это чувствует. И вот что самое важное: а если бы Шпильман на вопрос немца «Кем ты работал» ответил, что он был не пианистом, а, например, плотником? Ёкнуло бы фашистское сердце от выстроганной для него в перспективе табуретки? Пожалуй, этот вопрос в фильме – самый сложный и самый страшный. Что явилось первопричиной пробуждения человеческого в звере, погубившем сотни невинных людей – гениальная музыка или его собственная совесть? Божественное начало искусства породило голос сострадания или же это простое совпадение? Полански не даёт нам ответ. Ужасы войны, человеческая жизнь, борьба за неё, за свободу, - это всё понятно, это мы уже не раз видели в исполнении других режиссёров. Одни делали кино о войне более, другие – менее талантливо. Но вот этот вопрос не задавал до Полански никто.

Пианист - фильм-пересказ, претендующий на гуманистический эпос в миниатюре. Фильму не хватает, как ни дико это звучит в контексте кино о войне, куража. Он чересчур реалистичен. И вовсе не потому, что трупы, групповые расстрелы и геноцид. А потому что за всем этим не слышно дыхания режиссёра, отсутствует искажение чистого листа реальности под кистью художника. Художественный изъян фильма в том, что он являет собой не призму, но - зеркало. Полански-художнику не хватило полутонов, оттого все переходы между красками получились слишком чёткими и как следствие – режущими глаз. На «Пианиста» реагирует лишь глаз, в то время как художник должен вскрывать душу. Есть и драма народа, и драма человека, и драма эпохи, но где – драма художника? Она затерялась среди костей, её видишь, но не проживаешь. Хотя, кто знает… Может быть, отсутствие позиции – это уже позиция? Может быть, отсутствие голоса – это уже голос?